Алла Калмыкова
— вопрошала ныряльщика доска, прикрученная проволокой к железяке на конце одесского пирса. Вот и я спрашиваю, вглядываясь в непривычно спокойное лицо: «Гарик, тебе туда надо?». А он мне:
…Даль прозрачна, мысль ясна:
Предстоит ещё весна,
И, в любое время года,
Предстоит ещё свобода —
Мука, свежесть, новизна
Неизбежного исхода.
(«За окном шумит метель…»)
Мука осталась здесь, на земле. Новизна проступила в лице — таким
Гариком его звали все: жена, дети, внуки, друзья. Лёгкая, не имеющая возраста душа — потому и казалось, что Гарик будет всегда: будут его новые, ни на чьи не похожие книги прозы, будут
Время — это всё, что мимо,
Всё, чего ты не сумел, —
сказал он однажды самому себе и так наполнил отпущенное ему время, так сумел, что этой отдаче впору позавидовать. Мимо — это не про него.
Мы не знаем, каких даров сподобился библейский Лазарь из Вифании, а знаем только, что Иисус заплакал, приблизившись ко гробу. «Смотри, как Он любил его», — говорили друг другу люди, а после увидели выходящего из гроба Лазаря. Живого.
Гарика Господь любил не меньше, и любовь эта была взаимной, хотя и неявной. Обряды, ритуалы, всё застывшее и обязательное, всё внешнее мешало Петру (имя, принятое в крещении) стать усердным прихожанином. Его отношения с Богом были сокрыты от чужих глаз, но в полной мере явлены в книгах и полотнах.
Не знаю другого художника, который так умел бы писать свет, как это делал Гарри Гордон. Свет одесского детства, моря и неба — и свет нездешний, проступающий даже в самых «тёмных» картинах библейского цикла, таких как «Дух над водами», «Исход» и даже «Голгофа». На последней нет изображения Распятого на кресте — это взгляд с креста сквозь кровавую пелену, это горстка учеников, чьих лиц уже не различить, на опустевшей горе; но багровую смертную мглу разрывает, как завесу в Храме, резкий свет, обещающий Воскресение.
Такова и проза Гарри Гордона. Лучшие герои его — обыкновенные грешные люди, но это люди свободные, добрые, принимающие жизнь во всех её проявлениях и, главное, умеющие любить. «Кто много чувствует, тот мало может», — но именно таких, чистых сердцем, и посещает Господь — скажем, в виде трёх путников, сбившихся с пути (повесть «Раскалённый крестик»).
В повести «Божья тварь» автор дерзнул проследить путь Адама и Евы после их изгнания из рая — ведь их земная жизнь не описана никем, разве что живописцы пытались
Гарик Гордон становился каждым из своих героев — в книгах ли, в картинах. Таково свойство его души — чистой, радостно открытой навстречу всему живому. И потому его история не закончилась — в его уходе явственен тот самый свет, который обещает верующему сердцу свободу и новизну там, за порогом.
Скажу тем, кто в это верит:
Любимые, не надо слёз.
На время запертые в теле
На время мы осиротели.
Но сколько верных собралось
У гроба — как у колыбели!
Юлия Покровская
1 марта 2026 года умер замечательный поэт Гарри Гордон. Ему шёл 85 год. По всем меркам жизнь долгая, но как же быстро она проходит.
Не разберёшь, потихоньку скрипя,
Что там сломалось, хомут или дышло.
Жизнь постояла на месте и вышла,
Брови нахмурив и сердце скрепя.
В тёмные дни накануне замота,
Хлеба горбушку, шершавей шамота,
Нервно и бережно теребя.
Тихо, как сумерки
Не дожидаясь, сгорю или лопну,
Вышла на цыпочках, дверью не хлопнув,
И благодарностью пренебрегла.
Так начинается один из циклов его стихотворений «Дагерротипы».
Я написала «поэт». Но природа щедро наделила Гарри Гордона и другими талантами: он успешно и не случайно писал прозу, сценарии, по которым его сын, кинорежиссёр и известный телеведущий Александр Гордон снял фильмы «Пастух своих коров» и «Огни притона», а ещё он был художником, живописцем, и всю жизнь не расставался с красками и кистью. У него было много выставок, картины продавались, они есть в музеях и частных собраниях. И
Гарри учился в Ленинградской Академии художеств, но когда тяга к поэзии стала неодолимой, уехал из Ленинграда и перебрался в Москву, где нашёл ту литературную среду, которой, видимо, в городе на Неве у него не было.
Мы познакомились в начале
Помню ошеломляющее впечатление, которое произвело на меня и на моих товарищей по поэтическому цеху чтение Гордоном поэмы «Длиннейшее и подробнейшее описание ловли бычка в Чёрном море, полное вранья и сантиментов». А надо сказать, товарищи мои, среди которых были Алексей Королёв, Ян Гольцман, Владимир Леонович, Александр Тихомиров, Любовь Гренадер, Алексей Бердников, Владимир Бекетов, Людмила Богуславская и другие, сами были поэтами, и, мягко говоря, далеко не лыком шиты. Но удивление и радость были всеобщими.
В полдень облако сгорело,
Море выцвело до дна.
Филофора и Хлорелла —
Неземные имена!
Кто вы — странности рассудка,
Ткань японского рисунка,
Рачьи домыслы, вода?
Травы есть: пастушья сумка,
Подорожник, лебеда.
Травы пахнут, травы лечат,
Травы — пища для овечек,
Травы — птичьи голоса,
Травы летом каждый вечер
У любимой в волосах…
Запах водорослей прелых
Слышен с берега едва…
Филофора и Хлорелла —
Непонятная трава.
Строки казались волшебными.
Но и обыденная зарисовка в его стихах очаровывала:
Поднимая пыль и гарь
На крутой тропе обрыва,
Держим пойманную рыбу
На отлёте, как фонарь…
К моменту нашего знакомства Гарри Борисович Гордон привыкал к жизни в столице. Он родился в легендарной Одессе и был плоть от плоти этого уникального города. Вместе с ним в наше худосочное по тем временам московское лето и суровую морозную зиму ворвалось раскалённое солнце, южное море, солёный ветер, обжигающий песок, дразнящие запахи Привоза, бесчисленная флора и фауна благословенной одесской земли, которой были наполнены его стихи и поэмы.
* * *
Ах, осенняя путина.
Влезла муха в паутину,
Нити тонкие прядёт —
Ждёт, когда паук придёт.
Ах, путина. Спозаранку,
Только выйдешь на порог,
Сразу чувствуешь приманку
Листьев, солнца и дорог.
Ветер вырвется на сушу,
Стаи дыма унесёт,
Доброта вплывает в душу
Величаво, как осётр.
Сверху
Смотрит — что ему душа!
Тянет, тянет свои сети
Хладнокровно, неспеша…
Эти стихи хочется читать, перечитывать и цитировать, приобщая тех, кто их не знает, к открытию нового для них поэта. Стихи эти ненатужно, кажется, непреднамеренно, мудрые, с неожиданными и такими точными метафорами, удивительно живописные (хотя чему тут удивляться? — художник!), полны ярких и сочных красок, звука, а если чуть включить воображение — то и запахов.
В Москве начался другой этап его поэтической жизни. Очень скоро, в 1972–1973 годах, Гарри Гордон, вместе с Алексеем Королёвым, Любовью Гренадер и со мной оказался в семинаре Бориса Абрамовича Слуцкого. Союз Писателей СССР, желая помочь молодым литераторам и приглядывая за ними, организовал двухгодичные литературные семинары, руководителями которых стали известные и уважаемые поэты, прозаики, драматурги… Попасть в семинар Слуцкого было большой удачей и привилегией. Мы задержались в этом семинаре почти на пять лет, до того печального момента, когда Борис Абрамович серьёзно заболел и не смог больше заниматься с нами. Эти годы были для нас лучшей школой, все мы встречались практически еженедельно, все писали взахлеб и читали друг другу новое. На наших глазах Гарри написал замечательную поэму «Ковчег», с таким длинным дыханием, что и
…Проматываясь в нестерпимой тяге
К одной из самых благодарных магий,
Так много назаимствовал добра,
Что даже галилейскому бродяге
Я задолжал таланта полтора.
И, пребывая в яме долговой,
Я горестно качаю головой,
Подсчитывая шансы избавленья:
Когда б я помнил чудное мгновенье,
Или печаль была полна тобой,
Иль если б точно знал, что вечный бой,
Я б избежал тревоги и томленья…
Время шло, менялось, и вместе с ним менялся поэт, всегда, однако, оставаясь верным себе и узнаваемым:
Из прошлогодней земли выперли семядоли.
Крестиками погоста, Спасами на Крови.
Всё ещё впереди. Заморозки на поле,
И, как ни странно, на почве верности и любви.
Дрожь пробирает смотреть на голую эту отвагу,
Злость забирает видеть этот победный бросок,
Жалость берёт, как вспомнишь, что многие завтра полягут,
Страшно подумать о том, как терний над ними высок…
(«Из прошлогодней земли выперли семядоли…»)
Даже смерть в его стихах иронически предстаёт очень необычной — обыкновенной девчонкой:
* * *
Всё получил, чего душа алкала,
И нет причины встать с судьбой на прю.
Как лампочка, не выдержу накала,
Сверкну поярче и перегорю.
А вот штанами так и не разжился,
Проводит по одежке взгляд косой.
А смерть как смерть — в обыкновенных джинсах
Курносая, и с девичьей косой.
Жизнь шла своим чередом. У всех она была своя. Центробежные силы не дремали, мы отдалялись друг от друга, виделись реже, но никогда никого не теряли из виду. И по прошествии многих лет случилось чудо: мы снова объединились. И не просто так, а вокруг полноценного
Мы продержались семь лет, пока наш спонсор не перебрался за океан. Семь лет! Немало…
Я вспоминаю Гарри Гордона таким, каким увидела его впервые — неприкаянным, тридцатилетним, окружённым людьми, но одиноким и охраняющим это своё одиночество, вероятно, считая его свободой.
А из жизни он ушёл патриархом, главой огромной и дружной семьи, окружённый детьми, внуками и правнуками. Спасибо и низкий поклон его жене Татьяне Акимовой. Двух месяцев не хватило им, чтобы отметить золотую свадьбу.
Мне кажется, Гарри Гордон был счастливым человеком и счастливым поэтом. Редкое сочетание!
16.03.2026, 398 просмотров.
