Дополнительно:

Мероприятия

Новости

Книги

Памяти Евгения Евтушенко

Игорь Белов

Когда одиннадцать лет назад Евгений Евтушенко прилетел в Калининград, я одолжил у приятеля-радийщика профессиональный диктофон и отправился общаться с поэтом, прикинувшись журналистом, чтобы меньше стесняться. Стеснение, впрочем, моментально прошло, и дело тут было вовсе не в диктофоне: Евтушенко каким-то непостижимым образом умел зарядить, наэлектризовать собой воздух — помню, что от одного его присутствия делалось почему-то весело. Он, тогда уже старик, был похож на комету, роняющую на лету искры. Или на большую жизнерадостную планету, вовлекающую в свою орбиту окружающих. Может быть, поэтому, узнав о его уходе, я вспомнил эти стихи:

Людей неинтересных в мире нет.
Их судьбы — как истории планет.
У каждой все особое, свое,
и нет планет, похожих на нее.

Он действительно умел разглядеть целую вселенную в другом человеке — доказательством тому служат бесчисленные истории о том, как Евтушенко постоянно устраивал чьи-то дела, не имеющие к нему, казалось бы, никакого отношения. Кроме всего прочего, он, безусловно, был добрым человеком.
Его знаменитый тезис «Поэт в России больше, чем поэт» давно стал общим местом из-за частого употребления, но разве Евтушенко в этом виноват? К слову, эта избитая строчка ушла в народ еще и потому, что с удивительной точностью описывала реальное положение вещей: нельзя быть поэтом в России, не предъявляя к себе завышенные требования, потому что иначе ничего не выйдет, так уж здесь все устроено. Россия ведь — не страна, а континент, хотя в этом, если вдуматься, нет ничего хорошего. Евтушенко, мне кажется, прекрасно это понимал, он мог бы вслед за Уфляндом повторить: «Другие страны созданы для тех, кому быть русским не под силу». В России ему, наверное, было хорошо, комфортно, потому что он был скроен по той же мерке. Он тоже был отдельным континентом, и потому предъявлять к нему претензии — это все равно, что предъявлять претензии к географическому положению Африки.
Я не пытаюсь оправдывать чей бы то ни было моральный релятивизм — но даже у непоследовательности или, если угодно, амбивалентности Евтушенко было какое-то странное, неотразимое, «человеческое, слишком человеческое» обаяние. Он был очень сложным человеком, иначе бы в нем так причудливо не преломилась целая эпоха, не каждому так везет, хотя это и сомнительное везение. Быть сложным по нашим сегодняшним меркам — непозволительная роскошь. Подлые времена (а в особенности подлые люди) вообще не терпят никакой сложности, и в этом смысле Евтушенко действительно пережил свое время.

Чем я обязан его стихам?

Благодаря Евтушенко стало можно не стыдиться человеческих чувств и очень человеческих слабостей — и в стихах, и, что гораздо важнее, в жизни. Более того, стало можно не стесняться быть живым. Помню, как меня в разные времена выручало его стихотворение «Одиночество»:

Как стыдно одному ходить в кинотеатры,
без друга, без подруги, без жены,
<…>
жевать, краснея, в уголке пирожное,
как будто что-то в этом есть порочное…

Прочитав такое, почему-то перестаешь стесняться некоторых вещей — словно бы герой этой лирики берет на себя наши комплексы, наши страхи, наше стеснение. Избавляет от мучительной неловкости, которая мешает жить не только в юности. Если вдруг дела мои идут из рук вон скверно, и мне приходится идти в кино одному (бывает же такое) — я хоть чуть-чуть да приободряюсь, вспоминая эти строки. И пирожное не застревает поперек горла. Да что там пирожное, если поэма «Голубь в Сантьяго» в свое время спасла десятки, если не сотни молодых людей от самоубийства.

За огромную жизненную силу его обожали такие же жизнелюбы и люто ненавидели зануды. Энергетика и ненасытность Евтушенко, который в стихотворении «Я хотел бы…» прямо признавался, что «хотел бы быть человеком в любой ипостаси», «любить всех на свете женщин» и даже «женщиной быть — хоть однажды», была не поэтической, а скорее рок-н-ролльной, как у Мика Джаггера. Собственно, экстремальный стадионный успех поэтов-шестидесятников и был в какой-то степени обусловлен тем, что в то время в СССР на стадионах не могли выступить «Битлз» и «Роллинг Стоунз», поэтому роль рок-звезд пришлось играть поэтам. Сергей Жадан написал об этих поэтах очень хорошее и горькое стихотворение, которое так и называется — «Продажные поэты 60-х», и оно, вопреки названию, совершенно не издевательское:

 

…нас вела за собой любовь,
любовь вырывала нам наши гланды,
как вырывают трубки из уличных телефонов.
Поэзия пишется горлом,
но это горло безнадежно простужено.
(перевод Игоря Сида)

 

Евтушенко и был такой причудливой телефонной трубкой, транслирующей загадочные сигналы из самых разных уголков Земли: Куба, Чили, Америка, Сибирь… Сейчас нам кажется, что этот телефон молчит. Но это не значит, что сигналы перестали поступать.

 

Григорий Петухов

* * *
В переделкинском доме
однажды не всплыли пельмени
из закипевшей воды — час не всплыли, другой.

Вскрикнув утробно,
гувернантка лазоревых туфель
и люпиновых пиджаков
бросилась в музей Евтушенко,
чтобы увидеть — все, изменились его портреты.

Он навсегда обратился в своих обожателей.

Те, кто постил одних лишь котов
да смешные гифки,
узнали теперь о бетонщице Нюшке,
о Бабьем Яре и нейтронной бомбе.

Белые снеги и дух кедрача
заполонили эфир над одной шестой.

День дураков был последним днем для него…

Сколько осиротело советских интеллигентов
в Питере и Москве, в Бостоне, в Хайфе,
в скольких квартирах не всплыли пельмени, выкипел борщ,
сколько заплакало слезно гитар
и небольших синтезаторов!

Быть на гребне современности,
говорить мутным языком сердца,
отвечать на вызовы Времени,
раскачиваясь в Политехническом,
то доставая кукиш из пестрых одежд, то пряча, —
это он умел, как никто.

Кеннеди, Кеннеди, Кастро, Андропов,
а в Переделкине снег не сошел и чернеют деревья,
некому больше сказать: «Если будет Россия,
значит буду и я, Евтушенко Евгений».

 

Елена Иванова-Верховская

* * *
И не вчера. Уже сегодня,
Понятно было, что уходит,
Ещё немного, что вот-вот
Уходит, что совсем уйдёт.
Что ограниченно, но годен
К бессмертию, которым мерил
Всю жизнь себя. И вот в апреле
Случилось. Под последний снег
Ушёл поэт. В двадцатый век.
В свой тот, единственный и верный,
Где не последним был из первых,
Звучащим говорком толпы,
Сейчас и здесь. Он просто был.
Всем эхом площадей и улиц,
И жертвою он был и пулей,
И слабостью людской и силой,
Плакатно отзвенев Россией,
Теперь он прав, и вышло так,
Она вдовой заголосила,
Всё вспомнила и всё простила…
С ушедшим голосом бессилен
Соперничать и друг и враг.

 

Инна Кабыш

В августе 1991 года, когда прилавки магазинов были пусты и вдруг выяснилось, что я беременна, решено было отправить меня в Переделкино: там было трёхразовое питание по льготной путёвке Союза писателей, членом которого я недавно стала.

Я была ответственной беременной: кроме того, что трижды в день питалась, ежевечерне отправлялась на прогулку. Однажды, уже смеркалось, я увидела идущего мне навстречу высокого мужчину. Я занервничала. Но, приглядевшись, заметила, что мужчина вёл за руку ребёнка. «Ну! — с облегчением подумала я. — Мужчина с ребёнком — это совсем другое дело!.." Так я впервые увидела Евтушенко.

Но познакомились мы только через десять лет, на первом симпозиуме по Достоевскому. Там, между прочим, работала книжная лавка, где продавались книги участников.
«Вы что же, стихи пишете?»- спросил Евтушенко, заприметив маленькую книжечку с моей фамилией, и, расплатившись, положил её вместе с другими в большую сумку.
«Канула в Лету!..« — про себя усмехнулась я. А ночью в моей квартире раздался телефонный звонок:
— Это Евтушенко: я прочёл Вашу книгу…
Так началась наша дружба, длившаяся пятнадцать лет.

Во время того ночного разговора Евтушенко, помимо прочего, попросил меня собрать ему книжки молодых талантливых поэтов для антологии: он всё-таки жил там и многое от него ускользало.

Я — со свойственной мне ответственностью — собрала большую — клетчатую — сумку книг и, когда в следующий раз поехала в Дом творчества, взяла её с собой.
Утром, погрузив часть книг в рюкзак, я стала на лыжи и отправилась к Евтушенко.
Хозяин открыл калитку и обомлел:
— Как это Вы притащили такую тяжесть!
— Это только половина,- ответила я,- другую привезу завтра.
За другой он — в тот же вечер — пришёл сам: взял сумку с книгами, как с кирпичами или картошкой,- и понёс. Он-то знал, что стихи — это не только высоко, но и тяжело.

Он тогда рассмеялся. Он любил стихи. Любил поэтов. Русскую поэзию Евтушенко любил страстно и говорил, что в такой поэзии великое счастье — остаться даже одной строкой.

Он не был гениальным поэтом — он был именно «больше, чем поэт», потому что поэт с ребёнком, каким я его впервые увидела в 1991 году, — больше, чем поэт без ребёнка.
А с ребёнком он был всегда, даже если не вёл его за руку.

 

Кирилл Ковальджи

Евтушенко был очень щедр на характеристики. «Злой и добрый», «натруженный и праздный». Он был человеком широким, одновременно хотел многого и добился многого. И фактически стал самым счастливым русским поэтом.

Но главная его заслуга, как и других шестидесятников, — свобода, которую они сумели принести в русскую литературу. Это был эстетический прорыв к свободе, переломный момент, «лед тронулся», как говорил Остап Бендер. Вне зависимости от оценки их творчества, роль шестидесятников в развитии свободы поколения нельзя переоценить.

Я знал Женю с семнадцати лет, и его уход для меня жизненная потеря. Я его любил.

 

 

Скорбим 

12.04.2017, 1087 просмотров.




Контакты
Поиск
Подписка на новости

Свидетельство о регистрации СМИ Эл№ ФC77-58606 от 14 июля 2014
Выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи и массовых коммуникаций

© Культурная Инициатива
© оформление — Николай Звягинцев
© логотип — Ирина Максимова

Host CMS | сайт - Jaybe.ru