Дополнительно:

Мероприятия

Новости

Книги

Памяти Глеба Горбовского

Дмитрий Бобышев

Ранний Горбовский

При тогдашних общениях друзья-поэты старались как можно скорей перейти на уровень мудрёного или абстрактного шуткования, по-сегодняшнему — стёба. На мой вопрос, кто как пишет стихи, Ерёмин ответил:

— Я — по утрам и с похмелья!

А Горбовский вместо того поведал мне доверительно верный способ, как с зашитой в ягодицу «торпедой» скорейшим путем снова начать пить. Оказалось, что требуется на это, как в сказке, три дня. В первый день алкаш выпивает всего лишь одну чайную ложку пива, и то с молоком. Его выворачивает, колотит, покуда он не засыпает. На второй день — полчашки пива, и — те же последствия. Ну, а на третий день зато — пей чего хочешь и сколько влезет. Мне лично этот совет, к счастью, не пригодился, хотя и не отяготил сознания. Застрял в памяти ещё один эпизод. Я как-то  за разговором засиделся у Рейна в его полквартире на Красной (Галерной) улице. Вдруг — звонок в дверь, вошел Горбовский:

— Ребята, у меня новость. Лидка родила дочку. Есть у вас чем-нибудь  это дело отметить?

Он был женат тогда на Лиде Гладкой, геологической поэтессе. Но отметить, увы, было нечем. Глеб нас тут же утешил:

— Ничего, я уже отметил. Достал трешку на букет, а сам пропил её, как скотина. Ребята, неужели не найдется на цветы для Лидки? Это ж позор будет!

На цветы даже у Рейна нашлась какая-то мелочь. Я оставил себе пятак на автобус, высыпал Глебу на ладонь остальное. Он сам покопался у себя в карманах, добавил. Получилось рупь сорок девять.

— Ну, спасибо. Я пошел.

Я тоже заторопился домой. Мы вышли вместе.

— Это который же час? Без пяти десять? Чуть не пропустил. Ведь у  «Водников» закрывают ровно в десять!

И он помчался по направлению к площади Труда. Рубль сорок девять стоила тогда маленькая водки. Каким-то образом всё это не мешало ему писать постоянно, «каждый секунд», помногу, накапливая стихи авоськами, служившими для всего: как для покупки хлеба и мороженых пельменей, так и для сдачи стеклотары.

Однажды мы столкнулись в Книжной лавке писателей:

— Ну, что? Как?

— Гостил у отца в деревне два месяца.

— Что делал? Скучал?

— Нет, на целую книгу стихов понаписал. По два, по три в день. Впрочем, кому это я говорю! Ты ж каждое слово отдельно выписываешь, каждую букву шлифуешь. А я-то: 40, 50 в месяц! — закончил он то ли виновато, то ли горделиво.

Нет, я себя считал способным на длительный разгон, но не на такую сверхпродуктивность, конечно. Тут уж скорей Виноградов с Ереминым были ему противоположны, и Уфлянд тоже, а я лишь оказывался на их стороне. В то время я увлекся «Дневниками» Жюля Ренара, найдя в нем французскую аналогию нашему Олеше, которого после укоров Аркадия Белинкова я стал почитать меньше.

«Стиль — это всего лишь нужное слово», — писал Ренар, и даже в переводе его точные, ёмкие метафоры насыщались единственным содержанием — рефлексией всех его чувств, и прежде всего — вкуса, причем литературного. Правда, и он трепетал перед многопишущими гениями и называл их литературными волами. Но в конце концов признавал, что лишь урывки являются участью истинного художника. Стало быть — что? Продуктивность противоречит художественности?

В какой-то степени — да: многопишущий Горбовский, когда настал его час, оказался легким материалом для редактора из  «Совписа», который высыпал из авосек его рукописи и, отхватив прочь легенду о ярком бунтаре, скроил из оставшегося материала умеренно одарённого советского поэта, члена Союза и Литфонда.

Но нет, не могу я на этой ноте закончить разговор о Горбовском. Мы с ним не раз ведь встречались: и у него, и у третьих лиц, и, случалось, на совместных выступлениях. От меня и моих сверстников отделял его прежде всего возраст и житейская «стреляность» воробья, которого на мякине не проведешь. Он был на пять лет старше, и ему, может быть, попросту надоело мыкаться в переростках среди нас, все ещё молодежных неофициалов, у запертой двери в литературу.

Доверительней всего он бывал у себя дома, я посещал его, кажется, по двум из его адресов: на Васильевском острове и на Пушкинской улице, и в обоих местах это были пролетарские коммуналки с картинной бедностью, будто поставленной МХАТом для горьковской пьесы. Глебова комнатуха на одного вполне отвечала общему стилю горькой насмешки над бытом: на окне вместо занавески — женская юбка, водка — в лучшем случае из захватанного стакана, а то и из мыльницы. Окурки, торчащие из консервной банки… Словом — берлога, логово алкаша. Но эстетика — цельная, уличная, даже плебейская, не без кабацкой ёры ярыжной, с кивком, конечно, на Серёжку Есенина. И в нём самом, и, что важно, в стихах всё это было естественно, как желание опохмелиться с утра. Простонародный и, в сущности, целомудренный стыд перед красивым, как перед неприличным, нашёл ему многих приверженцев, чующих — свой.

Так, вероятно, и было  есть), но Глеб Горбовский сложнее и, да будет позволено выразиться, двойнее: лицо своей личности он сделал литературной маской, прикрывающей что-то , кого-то, — возможно, ранимого лирика. Возможно… Или — холодного профессионала. И сыграл он себя — здесь упор не на слове «себя», а на  «сыграл», что и слывёт искусством. Сыграл он себя хорошо — до аплодисментов и слёз!

Виктор Куллэ

Мужество травинки

«Все интересуются, что там будет после смерти? После смерти начинается — история», — так завершил своё «Соло на IBM» Довлатов. Если верить свидетельству покойного Володи Уфлянда, Бродский иронически переиначил афоризм Сергея Донатовича: «После смерти начинается — литературная критика…» Сам Уфлянд, будучи по природе неискоренимым оптимистом, подытожил: «А я скажу — после смерти поэта начинается большое чтение!» Невесёлая мысль, что для начала «большого чтения» поэту таки следует умереть — стоически выносилась за скобки. В конечном счёте — все там будем.

Набравшись наглости, скорректирую Иосифа Александровича. Литературная критика со смертью автора не начинается — она как раз заканчивается. Начинается (либо не начинается) история литературы, литературоведение etc. Проще говоря: литературная критика питается живым человеком, способным прочитать то, что о нём пишут современники. История литературы озабочена ровно иным: осмыслением, инвентаризацией и каталогизацией оставшегося после его ухода.

Принято считать, что смерть поэта является финальной точкой авторского жизнестроительства (мифотворчества), которым — в той или иной степени занимается всяк пишущий. Ушедший поэт становится легендой — ну, или стирается из памяти (тут уж кому как повезёт). Отклики на смерть Глеба Горбовского парадоксальным образом не состыкуются с этой, веками апробированной, схемой.

Начнём с того, что «легендой» Горбовский был ещё до того, как начал печататься. «Фонарики», мгновенно разлетевшиеся по стране, ставшие народной песней — случай, в отечественной поэзии уникальный (разве что тюремную лирику Юза Алешковского рядом поставить можно). Никакого бардовского движения, никакого КСП — напомню — в 1953 году ещё в помине не существовало. Песню приняли как свою, исполняли её, правили отдельные строчки, даже новые куплеты дописывали — не представители поющей субкультуры с гитарами, а именно народ. Горбовский не без юмора вспоминал, как однажды ему на Дальнем Востоке «бока намяли», когда попробовал объявить о своём авторстве. А ведь, помимо «Фонариков», в активе Глеба Яковлевича наличествовали «У павильона „Пиво-воды“…», «Ах вы, груди, ах вы, груди!» — также считающиеся фольклором высшей пробы. Большей чести для стихотворца представить невозможно.

Наконец, сам образ Горбовского, каким он предстаёт в воспоминаниях современников и в  «Записных книжках» Довлатова (главный, вероятно, источник коллективной мифологии питерского андеграунда 50- 60-х) — бесшабашного, пьющего, отчаянного, едва ли не юродивого анфан террибля — ощутимо работал на закрепление прижизненной легенды. Коммуналка Горбовского на углу Пушкинской и Невского парадоксальным образом становилась точкой, в которой могли пересекаться две грядущих, едва не антагонистичных, легенды отечественной словесности: Рубцов и Бродский. И не просто пересекаться — в диалог вступать. Под знаменитыми стихами Николая Рубцова «Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны» принято ставить в угловых скобочках дату публикации: <1964>. А у юного Бродского есть стихотворение «Ты поскачешь во мраке, по бескрайним холодным холмам…», датированное 1962 годом — аккурат то время, когда они (это лето 62-го, до отъезда Рубцова в Литинститут) встречались у Горбовского. По сути — ответная реплика. По крайней мере, Глеб Яковлевич был уверен, что это перекличка Бродского с Рубцовым (может, и дату надо бы уточнить?). Тогда же, летом 62-го, Рубцов посвятил Горбовскому великие и страшные стихи «Трущобный двор. Фигура на углу…»:

…Поэт, как волк, напьётся натощак.
И неподвижно, словно на портрете,
Всё тяжелей сидит на табурете,
И всё молчит, не двигаясь никак.

Легенда о пьющем по-чёрному богемном поэте — полумудреце-полуюродивом, эдаком Веничке Ерофееве, явившем себя миру едва ли не за пару десятилетий до публикации «Москвы-Петушков» — прилипла к Горбовскому на всю оставшуюся жизнь. Когда он двадцать лет ( «девятнадцать лет и восемь месяцев» — не преминул бы уточнить Глеб Яковлевич) капли не брал в рот — Горбовскому повадились ставить в вину, что он  «кончился», «иссяк», стал «посредственным советским поэтом». То, что у этого «посредственного советского поэта» в 1968 году (сильно задолго до скандала с  «Метрополем») 50-тысячный тираж уже отпечатанной книжки «Тишина» пустили под нож — прошло как-то  мимо истории цензурных притеснений вольной поэзии в СССР.

Причина проста: сработал по сей день актуальный механизм тусовки, делящий пишущих по принципу «наш» / «не наш». Непьющий, обретший опору в Церкви Горбовский был немедля прописан по ведомству махровых «деревенщиков» — по умолчанию подразумевалось, что таким образом он едва ли не  «продался системе», «предал» идеалы неподцензурной словесности. Но у многих ли — простодушно вопрошу — из самых отчаянных борцов с режимом тираж сборника «тихой лирики», в которой ни грана диссидентских стихов в помине не отыщешь, громили всей мощью марксистско-ленинской критики и изничтожали на корню? Не по факту эмиграции автора (это дело привычное) — а просто в рамках вялотекущего литпроцесса… То-то

Вот и в откликах на уход поэта парадоксальным образом срабатывает тот же механизм советской критики: деления на  «наших» / «не наших». За Горбовским признаётся статус «живой легенды» в лихой бесшабашной юности  куда денешься: слишком заметная фигура, вычеркнуть или подвергнуть умолчанию не получится) — а всё его последующее, более чем полувековое творчество, предлагается считать эдаким необязательным довеском к  «Фонарикам» и  «У павильона „Пиво-воды“…»

Каюсь, сам долгие годы относился к Глебу Яковлевичу именно в таком ключе. Мозги прочистил Битов (теперь тоже ушедший). Андрей Георгиевич неизменно считал Горбовского не только своим «учителем» — но и одним из самых живых, самых сильных, подлинных поэтов нашего времени. Мерилом литературного вкуса и совести. Из почтения к мэтру взялся перечитать — в хронологическом порядке, большим массивом — стихи Горбовского, и впрямь был поражён. Начнём с того, что Горбовский — один из немногих в поздней нашей словесности второй половины ХХ века поэтов с реальной биографией.

Арест отца в 1937-м, бродяжничание по оккупированной немцами Прибалтике, где за украденную с огородов картошку и пристрелить могли, послевоенные тюремные нары, побег из колонии, три года стройбата (из которых едва ли не треть провёл на гауптвахте), а потом ещё и долгие годы изнурительного, чёрного физического труда — впрямь, покруче и сравнительно вегетарианской ссылки Бродского, и большинства прочих сокрушительных столкновений частной жизни с советской системой.

В отличие от упавшего на снег постового из ранних стихов, Горбовский так и не  «вышел родом из народа» — то есть не стал «властителем дум», частью просвещённой интеллигенции, культурной «элиты». Он предпочёл оставаться неотъемлемой частицей собственного народа. Мало кому из пишущей братии подобное (без карнавальных, либо идеологических кунштюков) удавалось.

Перечитывая Горбовского конца 50-х, я буквально содрогался от тщательного, какого-то потустороннего и беспощадного смакования замогильной тематики:

Встают мертвяки на зарядку,
Тряхнув чернозём из глазниц,
Сгибая скелеты вприсядку,
Пугая кладбищенских птиц…

Хрен у кого из  «проклятых поэтов» такое найдёшь! Автору на момент написания ещё 25-ти лет не стукнуло. И как, спрашивается, жить дальше, нося подобное в душе? Наиболее лёгкий и естественный выход — алкоголизм — являлся, по сути, пролонгированной формой самоубийства. Судьба Есенина, уход из жизни Николая Рубцова и Анатолия Прасолова — достаточный повод, чтобы задуматься и отшатнуться в ужасе. По счастью, Глеб Яковлевич сумел удержаться на краю. Спас не только собственную жизнь, но и душу живую — заплатив за это «литературной репутацией». Пользуясь нынешним пошлым мемом, «испортил себе некролог». Увы, давнее выражение Кизеветтера у нас на глазах обрастает новым пугающим смыслом именно в откликах на уход Глеба Горбовского. Стремление даже в жанре некролога произвести деконструкцию легенды, свести всё творчество живого, неустанно работавшего автора к нескольким годам и текстам его забубённой юности, перечеркнув свыше полувека последующего неустанного труда — не то только человечески постыдно, но и попросту непрофессионально.

Констатировал выше, что уход поэта является точкой, после которой складывается посмертная легенда. Тут всё ровно наоборот: смерть автора — повод, чтобы уже сложившуюся легенду свести, по возможности, на нет. Навесить бирку — и забыть о нём. Ведь Горбовский впрямь — один из самых непрочитанных и недооцененных поэтов нашего времени.

В стихах 1971-го у него сказано:

У дороги, у самой развилки,
Возле самого скрипа колес,
Из-под снега торчала травинка…
Неуютно ей нынче жилось.

<…>

…Я стоял, говоря ей  «спасибо»,
И стыдил своё сердце: «Смотри,
Одиночество — это не гибель,
Это мужество, чёрт побери!»

Урок одинокого самостояния Горбовского в нашей словесности ещё предстоит понять и усвоить. Как минимум — благодарно прочитать жившего среди нас очень большого поэта (это не я  «табелью о рангах» занимаюсь — так считали Бродский, Лосев, Уфлянд, Битов и ещё очень многие не вызывающие сомнений камертоны литературного вкуса). А уж с кем уместнее сравнить ушедшего — с одиноким волком (как в стихах у Рубцова), или с пробившейся из-под снега мужественной травинкой — судить не мне.

Скорбим 

13.03.2019, 359 просмотров.




Контакты
Поиск
Подписка на новости

Свидетельство о регистрации СМИ Эл№ ФC77-58606 от 14 июля 2014
Выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи и массовых коммуникаций

© Культурная Инициатива
© оформление — Николай Звягинцев
© логотип — Ирина Максимова

Host CMS | сайт - Jaybe.ru