Дополнительно:

Мероприятия

Новости

Книги

Памяти Елизаветы Мнацакановой

Андрей Сен-Сеньков

Уже четверть века у меня живёт книга «Vita breve» Елизаветы Мнацакановой, выпущенная в 1994 году издательством Пермского университета. Одна из тех, что скоррелировали моё представление о существовании слов, строчек, букв, даже пустот на бумаге. Это одновременно и визуальная поэзия, и ноты какой-то потусторонней музыки. Спасибо Вам, Елизавета Аркадьевна, за «Времена неба», «Песни мертвых морей» и «Колыбельные сморщенным»:

МАТЬ поздним вечером баюкает ДОЧЬ. КОЛЫБЕЛЬЮ дочери служит старое кресло-качалка. ДОЧЬ не спит: жесткие подлокотники старого кресла больно бьют ее по ногам при каждом движении матери. Но МАТЬ не замечает этого, а ДОЧЬ не умеет сказать, она еще слишком мала. В комнате очень темно… («Колыбельные сморщенным»)

Светло.

Кирилл Широков

Елизавета Мнацаканова сформировала образ пограничной русскоязычной поэзии, где слово/лирика/музыка/графика оказались фрагментами одного разномерного кристалла.

Её оптика, подчинив себе разное, постоянно модулировалась. Это не столько опыт авангардного письма, в котором автор от работы к работе разыскивает новые технические приёмы, а одновременно торжественный и интимный барочный внутренний мир речи, инспирированной чувствительностью к пограничному языку, раскрывающийся в корпусе текстов. Этот язык сложен, так как его разнородные элементы находятся на разных уровнях субъективности: жёсткие структурные основания из логики музыкальной композиции с естественностью могут быть вложены в графический образ стиха, отсылающий к позднему визуальному экспрессионизму, и слиты с сакральным и сокровенным лирическим устройством текста.

Елизавета Мнацаканова, не принадлежащая к каким-то ясно очерчиваемым практикам, существует вне времени, будучи одной из центральных фигур нескольких поколений, отсоединённой от течений, от самого времени и места. Сумма её поэтики, наверное, в подлинности поэтической мотивации, сильной и независимой в самом своём основании.

Владимир Аристов

«В Лазарете Сестер Неповинных — сентябрь…». Это первая строка её реквиема «Осень в лазарете невинных сестер».

Тот, кто слышал в её исполнении его начало, не забудет голос, говорящий о воскресении, о чуде жизни. Тогда, в 70-х, она пережила клиническую смерть. Говорящий о чуде погибшего и воскресающего в её стихах века — века русской поэзии и музыки. Она прямая наследница Велимира Хлебникова во многих смыслах. При всей возвышенной отрешенности её произведений по-женски, по-матерински она связана и с земным — несомненными датами и свидетельствами: она родилась 31 мая 1922 года. Хлебников ушёл из жизни в июне 1922-го. Она ушла из жизни через полвека в начале 70-х, но вернулась, чтобы запечатлеть опыт здешнего и нездешнего века, — прожила ещё почти полстолетия, чтобы создать свои удивительные поэмы.

Место её теперь не занято и болит, оно болеет, оно больно — её отсутствием, зиянием, но всё же наполнено её сиянием.

При выразительной мощи не думалось о «женственности» её поэзии — Мнацаканова сопоставима с Айги и Соснорой (тоже ушедшим в этом году), напрямую связавшими нынешнее время с русским авангардом. Но при том женский голос несомненен: её поэмы, словно бы и реквиемы, и колыбельные одновременно. «Колыбельные Моцарту» или «Великое Тихое море» с посвящением памяти её матери. Голос, быть может, неявно тянется и к Елене Гуро, исчезнувшей и оставшейся в поэзии молодой. И иные поэтические женские голоса доносятся из восторженных писем Николая Харджиева, обращенных к Елизавете: он вспоминает о встрече Ахматовой и Цветаевой в его «комнатенке в Марьиной роще». Женственность линий проступает в её рисунках — изображении её рук — а Е. М. была невероятно красива — эти вуалевые перчатки, прикрывающие, скрывающие тонкие пальцы. Прикрывающие память о многих событиях и встречах.

Память доносит её рассказ о 30-х, когда на уроках в школе их заставляли долго сидеть в противогазах, готовя к войне. Вот лицо той эпохи — без рода и племени, без пола, без цвета и своей формы. Лицо униформы, приготовленное к всеобщей и своей гибели. Но вся она противостояла, неявно, незримо связывая в своих музыкальных повторах имена и людей.

Множество голосов она соединила в себе, и они откликнулись в этих поминальных плачах, псалмах, реквиемах. И в «Метаморфозах» — в одной из её книг. Но её уединенность не означала ненужность произведений. Её нашли. И у нас, и за рубежами: известный славист Джеральд Янечек, профессор Стефани Сандлер из Гарварда.

Была телеконференция в РГГУ, посвященная ей, на прямой связи в венском университете слушала и смотрела сама Мнацаканова со своими студентами. Среди благодарных выступающих были Наталья Фатеева, Наталия Азарова, Татьяна Грауз, Павел Руднев, Владимир Фещенко, Данила Давыдов (там был и мой доклад «Вечное возвращение Елизаветы Мнацакановой», который надо было бы превратить в полноценное исследование о её музыкальном нерушимом повторе).

Люди откликались: Генрих Бёлль, который в кармане пальто перевёз (переправил) её рукописи за границу, Мстислав Ростропович, — её земляк и однокашник по консерватории — помогал ей в первые годы в Вене. Московские друзья — композитор Герман Галынин, кинорежисссёр-фронтовик Теодор Вульфович (один из авторов незабываемого фильма «Последний дюйм»). Художник Михаил Шемякин, по сути, ввёл её в литературу, поместив «Осень в Лазарете Невинных сестер» в альманах «Аполлон-77» с человеком с забинтованным ртом на обложке (рисунок Шемякина иллюстрирует и последнюю книгу Мнацакановой «Новая Аркадия»). Николай Боков, издававший в Париже журнал «Ковчег», в конце 70-х напечатал её «Великое Тихое море» (в этом же номере были стихи Геннадия Айги и Станислава Красовицкого).

«Композитор языка» (по определению Владимира Фещенко) и художница (её графика хранится в венской «Альбертине»), она оформляла и свои поэмы. Она жила на скрещении искусств и была, если можно так сказать, транслятором различных идей. И переводчицей, переводчиком — символов и знаков из разных областей. Она была занята некой возвышенной алгеброй, математикой, вариацией нот и букв, и слов, комбинаторика — важное для неё слово, игра как исполнение, исполненность и наполненность смыслами.

Для неё музыкальные имена были не просто значимы как некие звёздные указатели, по которым можно ориентироваться в поэтическом море. У неё было и личное, и непосредственное знание, — работая на радио, она брала интервью у Сергея Прокофьева, приезжая на Николину гору. Для неё он оставался важнейшим композитором — две её музыковедческие книги посвящены его произведениям: операм «Обручение в монастыре» («Дуэнья») и «Война и мир». И на его похороны, а не на те, другие она пришла в начале марта (Прокофьев и Сталин умерли 5 марта 53-го). О том времени она сказала в своей поэме «Das Buch Sabeth» («Книге Елизаветы»), или «Книге Завета» — как назвал её Александр Секацкий):

 
о, caesar
марсианамимы
     	      сталистанетстали мы
          	          листа весны весть марта мы 
мы              ста ли марсианами  пла
       	  нетне 
               	     оби
         	  таемых

Вадим Руднев здесь увидел несомненное звуковое тождество: «стали» — «Сталин».

С Шостаковичем она была хорошо знакома, стоит ли говорить, что она прекрасно знала его музыку. Близко дружила с его вдовой Ириной Антоновной. В столетие Дмитрия Дмитриевича её попросили выступить на венском радио. Сохранилась ли эта запись Елизаветы Аркадьевны?

А запись чтения ею стихов на радио «Эхо Москвы» в 90-х годах? Исполнение ею своих произведений требует отдельного разговора. Слышавшая лучших исполнителей, окончившая консерваторию по классу фортепиано, она к голосу относилась, как к особому инструменту. Каждая фонема требовала своей голосовой клавиши.

В октябре 2017 года в Москву приезжал её бывший австрийский студент Андреас Шмидекер, который снял о ней фильм (его можно найти в интернете). Он занимался её творчеством и просил меня показать дом, где жила Елизавета Аркадьевна. Вечером мы пришли во двор большого «композиторского» дома на нынешней улице Чаянова (в 60-е Готвальда, а ещё раньше 3-й Миусской). Для неё слово «Миус» одно из ключевых в её «Поэме Завета». Это дом вблизи Миусской площади с барельефами композиторов на серых стенах, должно быть, когда-нибудь на них проступят мемориальные буквы и о ней. Но память о ней можно было искать и не только здесь: надо было вглядеться в воздух вокруг, в проходящих людей, — и эти деревья, тёмное уже небо, отражённое в лужах двора — все же сохраняют и возрождают память о ней. Этому так соответствует её строка из «Посвящения» о будущем возвращении сюда и удивлению пред увиденным:

Как разрослись деревья, птицы, небо…

Она уникальна, и её уникальность была столь сильна, что она, не замечая здесь никаких противоречий, входила в универсальность мира. Е. М. как само собой разумеющееся понимала и подчёркивала свою отдельность как поэта. Но при всём этом она была раскрыта в литературу, в поэзию русскую и мировую, она была её исполнительницей (вкусы её были неожиданны, она почти никогда не совпадала с предлагаемыми откуда-то извне мнениями, например, в «Песнях Мертвых морей» она импровизационно сочетала стихотворные вариации на темы Лермонтова и Гумилёва). Но при всей оригинальности её стихи говорили не о «литературном отщепенстве», не о произвольных протуберанцах «стихотворного сектантства», но об открытиях — реальных открытиях новых русел, по которым способна распространяться в будущее культура.

В 95-м я впервые встретился с ней в Вене. После я написал посвящённое ей стихотворение, открывающее мою книгу «Иная река» (эта книга и о Е. М. тоже):

Елизавете Мнацакановой

Прототипы эпохи, ее негативы
Проступают по веленью руки
В просветленной черной мартовской пыли,
В мановеньи мгновенья.

Наклоненной рукой со стилом
Ты царишь
Лишь держась на его острие
От себя по листу убегая накрененной юлой

Навевая на себя, наборматывая

Уходя навсегда

Из распахнутого с открытою крышей двора

Миром брезгует только рука,
Сквозь которую светит журчащая ось,
Окруженная
Стеною бегущего беловика.

Это взгляд твой оторваться не может от черты самописца
С утомленным пером дорогим
В гравированных нежных перстнях
Хоть сжимаешь его твердой щепотью в перстах

Все ж бледнеет внезапно возвращенный и вспыхнувший прах
И забвенью мешают
Пробегая смеясь в новогодних снегах
В снежной пыли
Музыкальные автомобили

Перечеркнута нотным станом
В откровенно заемный век
Спит рука, прикрытая плащ-накидкой
Из вуалевой серой перчатки.

Скорбим 

19.09.2019, 305 просмотров.




Контакты
Поиск
Подписка на новости

Свидетельство о регистрации СМИ Эл№ ФC77-58606 от 14 июля 2014
Выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи и массовых коммуникаций

© Культурная Инициатива
© оформление — Николай Звягинцев
© логотип — Ирина Максимова

Host CMS | сайт - Jaybe.ru