Александр Переверзин
Умер Бавильский Дмитрий. Всего пятьдесят семь лет, жить бы ещё и жить… Оказывается, Дима болел и никому не говорил о болезни. Мы познакомились в середине нулевых, когда на вечере «Нового мира» в Цветаевском музее я неуклюже пытался выразить своё восхищение его прозой. Дима был человеком, который умел слышать то, что не дано услышать никому. И рассказывать об услышанном. Я восхищался его прозой, рецензиями, в последние годы — невероятными обзорами художественный выставок. Современное искусство он беззаветно любил и отлично в нём разбирался. В журнале «Пироскаф» выходила рецензия Димы на книгу Алексея Порвина. Я очень долго не мог передать Диме авторский номер, мы буквально минутами разошлись в Москве, когда в июне прошлого года он приезжал представлять премию «Неистовый Виссарион». В конце августа в Екатеринбурге проходил фестиваль «Красная строка», я поинтересовался у Димы, не приедет ли он, от Челябинска относительно недалеко. Он приехать не смог… Впечатляющие интеллект, талант, деликатность — всё это Дима. Премия Андрея Белого, две премии «Нового мира», спецприз «Неистового Виссариона» — тоже он. Но главное не в наградах и даже не в человеческих и профессиональных качествах Димы, а в том, что его тексты остаются. Перечитывая их, я буду помнить его и радоваться, что жил в одно время с таким удивительным человеком. Соболезнования родным, близким, всем, кто его читал и любил. Светлая память.
Ольга
Он и был всегда — на протяжении нескольких культурных эпох, с девяностых. С тех пор сменилось, казалось бы, всё, что только способно смениться, — а он оставался неизменным, верным, терпеливым, точным наблюдателем происходящего. Неизменным — который всё время менялся.
Он перерос художественную литературу (если разуметь под нею поэзию и сюжетную прозу —
Он понимал в громадном количестве всего, от театра, в котором начинал работать сразу после челябинского филфака, и редакторских практик (у него было звериное чутьё на нетривиальные тексты и авторов, которые их создают) до сложной гуманитарной теории и совсем уже сложной современной музыки. Всё это складывалось в
Он был больше всех своих ролей и культурных ниш. Оказавшись в любой из них, он пересоздавал её, перенастраивал под собственные задачи — всё, начиная с поэзии, которую скоро оставил, и прозы заканчивая
И тем не менее делал — разве что в очень широком смысле, и такого, кроме него, не делал и не делает на русском языке, насколько я себе представляю, никто: именно что одно и то же — только совсем
Поэтому неудивительно, что он перерос и сюжетную литературу с её условностями, и даже критику её. Научившись виртуозно с этими условностями обращаться, он довольно быстро понял их сковывающую, ограничивающую природу. Ему же было интересно наблюдать, как смысл растёт из всего — от художественных практик до рутинной повседневности, и описывать это. Делать, как он назвал это в одном из интервью, воздух — видимым.
Теперь благодаря ему лучше видеть этот воздух можем и мы. Самим своим многодесятилетним присутствием в культуре Дима Бавильский, говоря словами его любимого поэта,
Было счастливо с ним мысленно собеседничать, было радостно, жизнеукрепляюще знать, что посреди тьмы и хаоса сидит в своём Челябинске Дима и терпеливо, упорно делает свою повседневную смыслообразующую работу, создаёт из всех подручных материалов тщательно выделанную смысловую ткань. В этом было
Глеб Шульпяков
Говорят, русским свобода ни к чему, рабство у них в крови. А ведь сразу после отмены цензуры появилось целое поколение. «Непоротое», как говорили люди старшего возраста, как будто в привычке к унижению есть
Век российской свободы был коротким, поскольку дарёным. Но за это время успело, повторяю, появиться поколение свободных писателей. В литературе черты этого поколения воплотил Дима Бавильский. Он начинал со стихов, но одно дело любить стихи, другое — быть поэтом, и он перешёл к прозе. А любовь сохранил как читатель и критик, всегда тонко и глубоко понимавший стихи и — главное — умевший находить точные слова. Он дебютировал в короткий период российского постмодернизма и любил ввернуть термин из этой области. Но дело было не в терминах, а в том, что «французскую оптику» он применял к русской традиции.
Его газетные обзоры и критики имели суровую подпись: г. Челябинск. По тексту создавалось ощущение, что с Урала
«Едоков» перевёл и выпустил «Галлимар». Темы, которые Бавильский исследовал, часто выходили за рамки привычных
Бавильский был Автором с большой буквы, поскольку отвечал за каждое написанное им слово. За каждым его словом была большая продуманная работа мысли. Но он делал Автором и читателя. Потому что его рефлексии имели одно, очень важное свойство: они пробуждали твои собственные мысли. Даже если он заблуждался, энергия заблуждения была таковой, что активизировала мышление читателя. Хотелось спорить, уточнять, додумывать. Огромное количество им написанного — это послание «до востребования». В будущее, просто читатель всегда отстаёт от первопроходцев.
Было дело, я составлял серию «Русский
Думаю, Дима пользовался обретённой свободой ещё и как инструментом гуманизации человека и общества — через рефлексию над высшими формами проявления Человека в людях. Или, как он говорил, как способ для «правильно сгущающейся человечности». И, конечно, события последнего времени действовали на него, гуманиста и просветителя, угнетающе.
Он долгое время жил по одному и тому же графику — полгода в Москве на Соколе, полгода в Чердачинске. Именно так он называл родной город, превратив его в романах в уральский Макондо. К моему удивлению, всегда путешествовал на поезде. Обратной стороной его интеллектуального бодрствования в искусстве был интерес, даже страсть к метафизике быта, простейшим проявлениям человека в отношении к себе и другому. Замкнутое пространство купе предоставляло ему, как писателю, прекрасный материал для наблюдения.
Последние годы он всё больше замыкался, уходил в себя. Я переживал, что ему одиноко и пытался вытащить «в свет». Однажды он согласился и пришёл на крышу дома Нирнзее, где мы выпивали в компании совсем ещё начинающих. Он сидел, устало смотрел, молчал. «Что?» — спросил я. «Да не интересно всё это, Глебушка», — честно ответил он. И я его понимаю. Если не пить и не курить, «шум зелёного подлеска», действительно, скучен. Он не порождает смысла. А Бавильский без этого не мог и шёл домой.
…Помню,
И вот оно наступило.
23.02.2026, 660 просмотров.
